3
Уже завершилась заездка молодняка в заводе, и по конюшням стояли пусть юные, но уже готовые к тренингу лошади. На молодых лошадях вес требуется необычайно легкий. «Штатных» мальчишек нам не хватало, и я попросил у тренера:
– Слушай, дай ты мне своего Пигота! Как ты думаешь, усидит он?
– Малый с будущим, – отозвался тренер.
– Так пришли его завтра с утра на тренерскую.
– Ему ведь в школу нужно.
– Ах ты, черт…
Но с утра все равно бы ничего не получилось: меня вдруг вызвал директор.
– Уж извини, – обратился он ко мне без предисловий, – прости…
Я, конечно, не сразу сообразил, в чем передо мной мог провиниться директор. А он продолжал:
– Прости меня, Николай, за лошадей, что я тебе тогда говорил.
И пока я раздумывал, что же это он так, вдруг, директор сам раскрыл карты.
– К нам гости едут, – сказал он, – завод смотреть. И уж гости!
Он подал мне бумагу со списком. Я прочел имена, какие обычно видим на первых страницах газет.
– Прошу тебя по‑человечески помочь. Надо организовать показ…
– Выводку?
– Исключительно выводку, если это так у вас называется.
– По какому ранжиру?
– Чего?
– Я спрашиваю, выводить как будем, по полному ранжиру или…
Но «или» привело директора в ужас.
– По полному! Исключительно по полному! Что ты! Для таких‑то гостей! Надо же, лошадей едут смотреть, исключительно лошадей. Я думал, списывать их пора или так, в расход. Нет, говорят: будут ответственные товарищи, приготовьте лошадей. Я думал, ослышался. Свиней, говорю, или, может, отары?.. У вас там, отвечают, разве свиноферма? Овцесовхоз? Нет, говорю, но… Так и показывайте лошадей, говорят. Надо же! Подумать только, называется конный завод, значит, лошади. Мне, я тебе доложу со всей откровенностью, это исключительно никогда в голову не приходило. За лошадей меня уж который год никто и не спрашивает. Спрашивают яйцо, шерсть, молоко… И вдруг спрашивают: «У вас там конный завод?» Да, говорю, конный… Вот времена! Так что давай уж по полному, исключительно по полному… как ты говоришь?.. ранжиру покажем.
– По полному ранжиру, – отвечал тогда я, – выводятся лошади все до одной, включая больных и калек. Так лошадей показывают при ветеринарных инспекциях.
– Что же тогда делать, если не по полному? – спросил упавшим голосом директор. – Зачем же калек?
– А при особых посещениях устраивается ранжир малый, на выбор. Выводятся лучшие. Показывают производителей, и то не всех, а наиболее картинных, по себе эффектных, выводятся матки с жеребятами, потом…
– Ладно, ладно, – вздохнул директор, – я теперь на все готов. Сейчас Шкурат подойдет, и вы с ним исключительно договоритесь.
Явился Шкурат, и мы принялись составлять ранжир. С кого начинать?
Раньше само собой было ясно: выводку открывал Блыскучий. Один, без конюхов, даже без поводьев и уздечки, выбегал он на выводную площадку. Музыка мягко играла «С неба полуденного…». Конь‑ветеран вылетал стремительно и останавливался в центре. Он сам знал, как надо встать. Выгибал шею, раздувал ноздри, настраивал уши, глаза горели, – конь как бы прислушивался к музыке. Потом, поймав такт, двигался с места по кругу. Все быстрее, быстрее, словно по заказу играя каждым мускулом, золотистый красавец набирал ход. И вдруг опять вылетал в центр и окончательно замирал монументом. «Смотрите, о, смотрите, что значит чистокровная лошадь!» – своим видом обращался он к зрителям, и все, кто ни смотрел, теряли головы. Будь то хотя бы отдыхающие соседнего санатория и вообще профаны, будь то ни больше и ни меньше буденновцы или даже сам маршал, всех решительно и нестерпимо поражало это зрелище.
Но Блыскучего больше не было. Пришлось нам со Шкуратом покопаться в памяти, выискивая приемы выводчиков‑классиков.
– Белые кобылы на бархате хорошо смотрятся, – прохрипел Шкурат. – Поставить на красном ковре гнездо светлых маток от Лукавого.
– Не пойдет, это ампир. Нам энергичнее надо начать, по‑современному.
– Да, да, – оживился директор, умолкнувший на то время, пока говорили мы со Шкуратом на своем языке, – исключительно по‑современному. Я бы, например, продемонстрировал парочку бычков.
– Ну, нет, – захрипел Шкурат, – на этот раз бычков не будет! – Начальник конной части аж налился кровью.
– Понимал бы ты в бычках! – ответил ему директор, но все же замолчал, вспомнив, видимо, что тут не скотный двор, а конный завод.
Следом за выводкой нужно было устроить конные игры и, конечно, катание.
– Подадим тачанки, – сказал Шкурат.
– И повезем в отары, – подхватил директор.
– Нет, – отрезал Шкурат, – поедем в табуны. Спустим с гор два табуна до первой балки, а сами туда на тачанках подымемся. Вдоль табунов проезд восьмеркой и полуаллюром домой.
Директора просто поражало наше знание наперед, что и как делать.
– А может, козлодрание устроить? – раздумывая вслух, произнес Шкурат.
Тут мы с ним оба глубоко задумались. Да, зрелище… Две команды, впрочем, теперь это команды, а раньше аул на аул выезжали верхами в степь. Между ними туша козла. Схватить добычу и примчать в свой лагерь – вот цель! Клубок коней и всадников, борьба, бьются кони, людям остается приложить все умение и отвагу, чтобы удержать добычу и уйти от преследования. Состязание это освящено веками. Во мне самом кровь отзывается, когда слышу я храп, стук копыт, гортанные голоса, понукающие и без того кипящих коней. И даже аромат пыли, да, особенный, вместе с пылью повисающий над всадниками привкус заставляет говорить кровь.
– А если попросить чабанов коп‑кари устроить… – проговорил Шкурат, поневоле обратившись тут к директору, потому что чабаны и кое‑кто из табунщиков этот спорт знали.
– Ну, нет, – всполошился директор, – людьми я рисковать не могу!
Он видел один раз коп‑кари, тоже на празднике, и остался под впечатлением. Тогда бригадиру чабанов Исмаилбекову, первым схватившему козла, голову между лошадьми стиснули, и на седине его виднелась кровь. «Что ты делаешь! – кричал на него директор. – Куда ты, старый, лезешь?» Но семидесятилетний рыцарь ответил, как и всякий бы на его месте сказал: «Алла‑иллях‑бисмиллях». Значит, возьмет аллах к себе того, кто падет в коп‑кари. «Йок‑берды‑дурака‑алла!» – горячился директор, усвоивший, хотя и со страшным выговором, наречие своих чабанов.
– Нет, уж это мы исключительно отменим, – сказал и нам директор. – Лучше решим, где хлеб‑соль подносить будем – у конторы или у конюшен?
Кто подносить будет, вопроса не было. – Пантелеевна, старшая сестра Шкурата и вообще старейшая в станице.
– Может, потренировать немного бабку? – осведомился директор. – Не забыла ли она?
– Ты свою бабку тренируй, как бы она чего не забыла, – захрипел Шкурат.
– Ладно, ладно, – отозвался директор, – это я так, я вот к чему: Пантелеевна поднесет, а потом ведь, наверное, мне… Так я…
Он осмотрелся, словно боясь лишних свидетелей, и достал из кармана гимнастерки две бумажки.
– Вот… подготовился я… так, коротенько… Прошу, прослушайте.
Он покраснел. Он побледнел и зачитал чужим голосом:
– «Дорогие товарищи! Уважаемые гости! За истекший период…»
– Нет, – сказал я ему, – говорить надо так: «Движимые прогрессивными идеями, советские конники…»
– А я хотел показатели привести, – растерялся директор, – надой, мясо…
– Показатели ваши и и без того известны. А тут надо слово сказать. Слово о лошади!
– Слово?.. О лошади? – переспросил директор с таким видом, будто дни его сочтены. – Кто же может сказать?
– Я сказал бы, сказал! – вдруг опять налился кровью Шкурат. – Сказал бы все! У меня все записано, каждый шаг…
Тут только заметили мы с директором, что начкон‑то пришел груженый, что у него воз тетрадей и каких‑то книг, похожих на конторские. Он рассыпал их по столу и начал перед нами раскрывать.
– Каждый шаг, каждый день каждой лошади, – говорил он, и руки у него дрожали, – занесен. День случки, день выжеребки… Когда жеребенок от матери отнят, когда оповожен, когда под седло впервые пошел. Прикидки, призы – все размечено. Учтены породные линии по жеребцам и приплод по маточным семействам. Записана каждая резвая работа и условия все: «Ветер слабый, юго‑восточный, дорожка мягкая, влажная, повороты крутые». Это еще на прежнем тренировочном кругу, перед войной…
Трудно передать взгляд, каким смотрел тогда директор на Шкуратовы тетради. Он‑то собирался списать этих лошадей, а тут, у него под боком, летопись составлялась и каждое дыханье лошадиное заносилось в какие‑то книги судьбы.
– Сказал бы я… все сказал, – хрипел Шкурат, – за сорок лет по линиям, по маточным семействам…
Тут вместе с руками у него задрожали щеки, губы. Показал он себе на горло (астма!) и махнул рукой.
– Всего‑то никак не прочтешь, – пробовал успокоить его директор.
– Хорошо, – сказал тогда я, – слово я возьму на себя.
* * *
Облако пыли встало у горизонта, там, где дорога из города исчезала за перевалом. И все же первыми показались не лимузины. Как в кино про «Неуловимых», у грани земли и неба возникли ребята верхами. Одетые казачками, они полетели вниз по обеим сторонам дороги, которая петляла, опускаясь и поднимаясь, и уж следом за кавалькадой, стлавшейся под знаменем, перевалил через гребень первый сверкающий автомобиль. За дорогу машины поседели. Иногда пыль вовсе скрывала их, они, будто подлодки, погружались целиком в бурую пучину.
Ребята летели лихо. На этот случай разрешили им поседлать уж не Пехоту и Зайца. «Только держитесь! Исключительно не упадите, прошу!» – говорил им напутственное слово директор. Но ребята, еще неумелые на манеже, в степи скакали по‑свойски, чутье отцов выручало их.
Все пошло по писаному. При въезде гостей встречала шеренга ветеранов в голубых шароварах с красными лампасами и в Георгиевских крестах. У выводной площади ждала с шитым полотенцем Пантелеевна, обрамленная двумя ходячими иконостасами: директор и Шкурат – у каждого на груди почти по пол‑Европы.
А потом вышел… пони, шоколадный игрушечный конек. Он шаркнул ножкой, то бишь копытцем, и затряс головой в знак приветствия. На голове у него пылал бант. Пришлось попотеть с этим пузатым дармоедом. Баловень завода, он работы не знал, но «висел на балансе», и списать его было уж никак невозможно. Нашли мы применение ему, только повозиться надо было, прежде чем уразумел он этикет.
Однако не успели растаять улыбки, возникшие при виде конька‑горбунка, а на плац уже ломили битюги‑тяжеловозы. Мы нарядили их в точности как и пони – так смешнее. После первых реприз, показавших торжество, шутки и силу, явился тренер конноспортивной секции, тоже преобразившийся. Во фраке и цилиндре, он на вороном жеребце заплясал «Барыню», а затем перешел на «испанский шаг».
– Разве это выездка? – раздался возле меня голос одного из ветеранов.
– Что же тебе, отец, не нравится?
– Где у современных выездка? В чем? Мы делали восемнадцать фигур различных, и каких фигур! Галоп на трех ногах, вальс на переду и на заду, крупе, балансе… А теперь и четырех пассажей не наберется! С галопа в рысь перешел – считается фигура. Остановку сделал – еще фигура!..
Разговоры такие я слыхал. Нет, не сравнивать надо, «лучше» или «хуже», а просто знать – «прежде» и «теперь». Мне вот, например, самому было жаль, что парады на Красной площади уже не принимают на лошадях. А почему бы, думал я, не сохранить этого? Пусть бы всякий раз, как прежде, летел командарм перед строем, пусть себе замрут танки, самоходки, ракеты или какие‑нибудь еще более современные чудеса перед краснозвездным всадником, – эта минута сделается как бы средоточием времен. Жаль, не делают этого, – так я думал. Ведь я помнил, как готовили коня, того, на котором был принят Парад Победы. Какие чувства тогда были вложены в этого белоснежного Казбека! Наши кудесники выездки, еще той, прежней школы, о которой вздыхал старый казак, создавали из него подвижную картину. Конь был приучен и к шуму, и к грохоту, и к толпе, а выезжен был так, что если бы вместо поводьев прицепить к узде ниточки и посадить в седло ребенка, он выполнил бы всю программу. Но все‑таки главный берейтор, мастер выездки, волновался: всадник, кому конь был предназначен, так ни разу не сидел на нем. А день приближался! Берейтор подал рапорт: «Так и так, нынешние начальники – люди штатские, я хочу сказать, верховой езды не знают, и если произойдет падение или какая‑нибудь заминка, ответственность с себя я вынужден буду снять» и т. д. и т. п. Командующий сразу приехал. «Нет, – говорит, – я, надеюсь, усижу! Ведь я, в сущности, кавалерист, специальное училище кончал». И правда, он сел в седло, сел по‑настоящему. Ведь человека, который ездит, то есть знает верховую езду, определить можно, когда он еще только приближается к лошади. Разбирая поводья и берясь за стремя, командующий не сделал ни одного лишнего движения, хотя чувствовалась некоторая суетливость, что означало, впрочем, всего лишь длительное отсутствие практики езды. Однако он скоро освоился, и уж по одному тому, что не помчался сразу по манежу, как обычно делают люди, где‑то и как‑то ездившие и желающие показать себя знатоками и только обнаруживающие невежество свое, нет, всадник профессионально попробовал прежде всего, как конь принимает повод и сдает в затылке. Ну, это уж конь умел! «Спасибо», – сказал командующий. Спешившись, он и погладил коня умело, потому что ведь коня погладить – это не кошку за ухом чесать. Между лошадью и всадником ничего лишнего быть не должно, никаких таких «чувств»: хлопнул пару раз по шее, плотно и определенно, дал понять, что хорошо и на сегодня довольно, – так это всадник и выполнил. Берейтор наш вздохнул свободнее. А наутро весь мир следил за движениями белого коня… Вспоминая, что все мы тогда, глядя на того коня, чувствовали, я и думал: почему бы и теперь не принимать парадов на коне? А потому нельзя, что «теперь» – это не «прежде», все равно ничего не получится! Что было, то было, а если нам это и кажется, будто еще есть, то лишь в нашей памяти, а память наша просто нас обманывает: подними по желанию старого вахмистра его однополчан из‑под земли, пусть делают они свои восемнадцать фигур, а мы‑то увидим не фигуры, не блеск, а массу мелочей, тогда и не замечавшихся, они, эти мелочи, а не фигуры, станут резать нам глаза и вылезать на первый план. Это время. Другое дело, что нынешняя выездка действительно сделалась какой‑то вымороченной, и я…
– Николай, – раздался вдруг возле меня голос директора вместе со звоном медалей на груди его, – сейчас дончаки идут, а следом твои, чистокровные…
С крутыми загривками, сбитые и упрямые, норовом под стать хозяевам своим, затопотали по конюшенному коридору жеребцы донской породы.
– Готовьте Сапфира, – сказал я тогда конюхам.
Мы работали на контрасте. «Держите крепче», – велел я ребятам, повисшим у игреневого жеребца на поводьях с обеих сторон, и щелкнул у него за спиной бичом. Он рванул из конюшни, конюхи, едва касаясь земли, летели вместе с ним по воздуху, и весь этот оживший Клодт вызвал общее «О‑о!» у публики, что и нужно нам было. А следом, напротив, очень медленно, с достоинством, как бы в контрритме против общего порыва, как учил меня еще Почуев проходить после победы перед трибунами, вышел человек в жокейской форме – камзол голубой, лента красная, картуз зеленый.
– Чистокровных лошадей демонстрирует мастер международной категории Николай Насибов, – слышно мне было, как сказали человеку, сидевшему в центре группы.
– Николай Насибович, – обратился ко мне человек, сидевший в самом центре и, пожалуй, в наиболее скаковых формах, – вы показываете чистокровных, но разве другие лошади, которых мы видели, не чистой крови?
Развеяв это обычное заблуждение относительно слова «чистокровный», я указал, в частности, что чистокровная скаковая порода, называемая для краткости чистокровной и пошедшая по всему миру от англичан, имела трех прародителей, вывезенных с Востока. Из них один, звавшийся Араб, напоминал сложением, в особенности очертаниями головы и шеи, туркменского ахалтекинца. Таким образом, эта резвейшая порода несет в себе, возможно, и кровь наших лошадей.
– Возможно? – переспросили меня. – Нельзя ли точнее?
Осветив в общих чертах тип скаковой лошади, я перешел к вопросам управления.
– В чем состоит искусство управления? – говорил я. – Мягкость рук, а вместе с тем твердая воля, передаваемая едва заметно, однако последовательно, чувство равновесия и вообще чутье, позволяющее не просчитаться в решительную минуту и спросить с коня именно столько, на что он способен, – вот идеал человека, прочно сидящего в седле и знающего свое дело.
Тут уж меня выслушали, не проронив ни слова. Тогда я сказал:
– Куда бы ни приезжали советские конники, – и взглянул на министра, который был тут же, во втором ряду, и уж не мог меня остановить, а только при этих моих словах опустил глаза, – они несут прогрессивные идеи. Однако в спорте дело решает все‑таки финиш. Передовые идеи лучше всего утверждать победой над соперниками. Мы не без успеха выступали в крупнейших призах мира, занимая почетные места. Но чтобы победить, нужно освежить кровь, нужен жеребец!
– Сколько же такой жеребец стоит? – спросил меня все тот же человек в центре.
Набрав дыхание, я отчеканил:
– Зависит от класса. И десятки, и сотни тысяч… Миллионы.
Среди гостей поднялся ропот.
– Что ж, подход вполне классовый, – улыбнулся между тем человек в центре.
* * *
Меня вскоре опять вызвал директор:
– Ты можешь мне сказать, куда идет жизнь?
– Жизнь идет вперед, товарищ директор.
– Не‑ет, раньше я понимал: овца, мясо, молоко. А теперь говорят: лошадей! В спорт лошадей дай! На колбасу – опять лошадей! Я нашел, дал, послали итальянцам и французам состав мясных лошадей. Еще давай, говорят. А те куда ж девались? Уже съели, говорят. Так скоро?! И что же ты думаешь? В самые высшие сорта колбасы идет до семидесяти пяти процентов конины. Вот и давай! Теперь ты эту кашу заварил, с покупкой жеребца… Говорят, действуйте, но изыскивайте собственные ресурсы. Торгуйте лошадьми! На колбасу дай, в спортшколу дай, на экспорт дай – и все лошадей! Что же это происходит, я тебя спрашиваю?
Он прошелся по кабинету, вдоль стены, где висели выцветшие и пыльные фотографии лошадей.
– У меня голова не справляется, – продолжал директор, – исключительно не справляется! Голова, а не что‑нибудь! Ты вообрази телегу, запряги в нее реактивный мотор и поезжай, да еще по ухабам, – вот это будет тебе моя голова сейчас.
Он все ходил вдоль стены.
– Да нам с Драгомановым на покой пора.
– Почему же? Драгоманов каждое утро верхом скачет, в бане парится…
– Бодрится! В теле призовом себя держит. Это понятно. Но колесики, винтики, – он постучал себя по лбу, – другие уже требуются. Ты слышал: «Точнее! Меньше фантазировать! Смотрите на факты!» А мы с ним как привыкли: упросил, нажал… Все ухватки у нас такие, что без фантазии не обойдешься. На фантазии, на мечте мы замешены, а теперь вот, – посучил он большим и указательным пальцами правой руки, – одни цифры подавай.
Он сел за стол и вздохнул.
– Ладно, я тебя что прошу: поднимись в табуны и отбери на продажу молодняк. Шкурат за эти дни так переволновался, что в больницу свезли. А кроме того, ты сам все это начал, и тебе же торговать ими придется. Так что давай! Машина тебе нужна? На чем в горы поедешь?
4
– Ну, едем в табуны со мной! – сказал я этому карапузу.
– Прямо в трусах? – раздалось в ответ.
Я застал его на заборе, на изгороди вдоль загона: он сидел в одних трусах на перекладине и, по‑моему, воображал себя «великолепной семеркой».
Выехали мы на другой день утром. По узкой тропе лошади шли рядом, конь о конь, но стремена наши друг о друга все‑таки не позвякивали, как хотелось моему спутнику, чтобы больше походить на «великолепную семерку», – длина стремян у нас слишком разная. По мере того как подымались мы над заводом, из‑за гребня показывались все новые и новые солнечные лучи. Скала Чертов Палец, торчавшая прямо напротив центральной усадьбы, вся целиком так и отпечаталась на земле ясной тенью. Кони с удовольствием пофыркивали, освежая ноздри прохладным влажным воздухом, но сразу было видно, что это бывалые горные ездовые лошади. Сплошная сила и энергия, они, однако, не приплясывали, не играли, не занимались ребячеством, как это свойственно скаковым лошадям, они знали, что впереди путь долгий и все на подъем да на подъем.
Поднимаясь, дорога поворачивала так, будто нам специально показывали окрестности, то освещенные солнцем, то в тени. На одном из подъемов я оглянулся и даже вздрогнул. Что за сказка? Или это не в горы мы заехали, а на пятьдесят лет назад – на машине времени? Внизу, на большак, выходила красная конница. Краснели верхи кубанок. Белели башлыки. Сверкали самые настоящие газыри (футляры с порохом у всадников на груди). Всадников было не так много, примерно эскадрон, человек сорок. За ними ехала тачанка. Потом – кухня. Всадники были, видно, совсем зеленые. Но сзади, как и полагается, ехал самый настоящий, бывалый вахмистр.
– Что это? – спросил я своего спутника, удивляясь прежде всего, как это он, готовый не то что на любой кляче, но и на палочке верхом поездить, не в этой краснозвездной колонне!
– Каникулы, – отвечал карапуз.
Потом через силу добавил:
– Кавалерийский пробег.
И покраснел.
– А ты что же с ними не поехал? Не взяли?
Не отвечая, покраснел еще больше, а я, все понимая сам – третья четверть, неуспеваемость! – спросил только:
– По каким же предметам?
– Русский и математика.
– Нехорошо, брат! Всадник должен знать свой родной язык.
У въезда в ущелье Любви и Разлуки (когда‑то два верных сердца вынуждены были здесь оставить друг друга) мы обогнали еще одного всадника. Он поил коня у Водопада Слез. Но как только конь его, насытившись, вскинул голову и он зауздал его и поехал, то сразу оказался впереди нас, шедших обычным шагом. Конь его шел тропотой, или, как еще говорят, проездом, особым ходом, не шагом и не рысью, а спорой и быстрой побежкой, удобной в горах.
– День будет добрый, – вдруг обернувшись, сказал нам всадник.
– А почему?
Он указал плеткой вверх.
– Гуд‑Гора открыта.
Значит, там, с пастбищ, увидим весь хребет. У нас седла были спортивные, а новый наш знакомый сидел на казачьем, с подушками. Удобно расположившись, как в кресле, он обернулся к нам и так большей частью ехал, а лошадь его сама с уверенностью выбирала дорогу.
– Метры новые в Москве проложили? – спросил он.
– Какие метры?
– А под землей.
– Метро?
– Вот‑вот, я все собираюсь в Москву съездить.
– Давно последний раз были?
– Я не был. Сколько живу, а в столичных городах пока не бывал. Выше Ростова к северу не поднимался. А вы далеко?
– На Хасаут.
– Там полукровные жеребчики у нас.
– Жеребчики нам и нужны.
– Мы спортсмены верховой езды, – отвечал мальчик.
– А я фельдшер. В пятом табуне что‑то порядочно кобыл абортировало, так я проверять еду.
– Говорят, роса утренняя на аборты у лошадей влияет.
– Да, так говорят, но то роса августовская.
Солнце вспыхнуло прямо при выходе из ущелья, и перед нами, насколько хватал глаз, развернулось плато – зелень и золотце, от лучей золотце. Коршуны, занимавшие столбы, кочки и вообще все сколько‑нибудь подходящие для наблюдения пункты, стали перелетать с места на место чуть ли не под носом у нас, будто желая проследить, куда же это мы направляемся.
– Орел! – крикнул мальчик.
Властелин гор, впрочем, не парил в вышине, а тоже сидел всего‑навсего метрах в ста пятидесяти от дороги. Но разглядеть можно было, насколько у него вид озабоченный.
– «Орел, с отдаленной поднявшись вершины, парит неподвижно со мной наравне», – продекламировал, однако, фельдшер.
– Вы не курите? – спросил я его.
– Нет, – отозвался он. – Не искушен во всех этих радостях жизни. Ну, на Хасаут прямо, а мне влево, доброго вам пути!
Он уселся в седле как следует и, опустив руку с плеткой вдоль конского бока, повернул прямо на солнце, сделавшись силуэтом. А нам навстречу, с гор, спускался грузовик, полный доярками. Они пели.
– Где доктор наш? – спросил я у них.
Ведь доктор, как только мы в конезавод приехали, отбыл на опытную молочную ферму, располагавшуюся на высоте тысяча двести метров над уровнем моря. «Сыворотку проверить», – объяснил он это все как‑то туманно. Что с ним теперь?
Но поющий цветник не ответил – не разобрали, вероятно, вопроса моего, а только ухнули с всей силой легких, напоенных горным воздухом: «А я люблю жена‑атого!»… И орел, который все еще был виден на плато, чуть приподнялся, чтобы посмотреть, что за шум. Он только подпрыгнул, не взлетел – могучие крылья его требовали альпийского замаха. Позднее, поднявшись еще выше, увидели мы его мощный лет. Там, где было уже не только что красиво, но величественно: случайная тучка, зацепившаяся за утес, скользнула через тропу где‑то у наших ног, под копытами лошадей; кони прошли сквозь нее, как по речному туману, там и орел поднялся, словно снизошел войти в компанию с нами, на такой‑то высоте.
Встречались овечьи отары. Огромные псы, представлявшие на вид помесь волка с медведем, вышли вперед и вместо приветствия пророкотали вроде бы «Пррроваливайте!». Близко к нам и дружелюбно подбежали совсем медвежата‑щенки: мальчик хотел было спешиться, чтобы поиграть с ними, но я указал ему на державшуюся в отдаление мамашу, которая, следя за нами, издавала время от времени рокот, «шуму горных вод подобный»… И все‑таки страховидные волкодавы были не опасны для пришельца по сравнению с косячным жеребцом, встретившим нас у первого же табуна.
Мы только увидали табун, а вожак‑хозяин уже выбежал на передовую, весь напрягся, глядя на нашу сторону, и ударил копытом оземь, как бы говоря: «Попробуйте только ступить дальше этого мной означенного предела!» Мы и не думали нарушать границ. Табунщик, сам усмотрев нас, выехал навстречу и несколькими короткими криками уговорил жеребца успокоиться. «Ну, смотрите же», – отвечал жеребец потряхиванием головы и гривы. После чего он с достоинством скрылся в средоточии доверенного ему косяка кобыл.
Зато табунщик рад был свежим людям. Он спросил нас про последний футбол и не встречали ли мы кассира, который выехал в горы с зарплатой и, говорят, был уже на Кабаньей Балке. Сыграли вничью, а кассира мы не видели. «Значит, к ущелью Псоу завернул», – решил табунщик, словно ему по телеграфу передавали каждый шаг кассира в горах. Он отъехал от нас с тропы шагов на двадцать в сторону, где клубились тучки, и произнес: «Ильмя‑один – один‑гельды». Подождал и продолжил: «Кассир йок». Он будто бы говорил это самому себе или же просто в воздух. Мы приблизились к нему, и у копыт его коня открылась пропасть. Там, метров на двести внизу, на уступе стоял табунщицкий домик, вроде вагона без колес. Как раз когда мы подъехали, из него вышел человек. Он вышел прямо к тому моменту, когда фразы, произнесенные табунщиком, видимо, долетели сверху до уступа. Он их поймал, понял, ответил и ушел. А до нас долетело «Хо!».
– Практиканты? – спросил нас между тем табунщик.
– Нет.
Табунщик уж и не знал, что о нас еще думать, какие еще из чужих людей могут очутиться здесь, в горах.
– Я жокей Насибов.
– Хорошо, – отозвался табунщик, не желая чужого человека обидеть, но и не обнаруживая к нам интереса сколько‑нибудь большего, как если бы ему сообщили, который час, а потом добавил: – Хатисов, вот жокей был….
– Нам на Хасаут, – сказал я.
Табунщик без слов указал камчой (плеткой) дальше, на подъем.
Становилось все жарче. Кони разогрелись, хотя, конечно, ни крупинки пота, ни одного влажно‑темного пятна не появилось у них на шкуре: привычные! Подсушенные до предела, они состояли из кожи и мускулов, ходивших под этой кожей, и без грамма излишков, так, чтобы ровно треть от их веса составляли седло и всадник (допустимая норма вьюка на лошади). Ни грозная брехня сторожевых собак, ни пыл косячного жеребца, ни встречи с другими всадниками и ни один поворот на тропе не вызывали у них лишних волнений или хотя бы лишнего движения настороженных ушей. Они знали наперед, где ступить по неверной тропе, знали, что лай собак – это одни «слова», а жеребец дальше положенного от косяка своего не отойдет. Сосредоточенно кивая головами в такт движению, они тянули и тянули на подъем, не тратя, однако, сил даром.
– Какие клички у них? – поинтересовался я у мальчика.
– Ласковый, – тронул он за гриву своего коня. – А под вами Большой Порок.
В ответ на удивленный мой взгляд с вопросом, как это укрючный (ездовой) конь с такой нехарактерной кличкой, мальчик пояснил:
– Мать у него местная, а отец рысак, Большой Вальс.
Еще я спросил у моего спутника, чем же он будет заниматься, когда дорастет до настоящего спорта.
– Стипль‑чезы буду скакать! – не медля ни секунды, отозвался мальчик.
– Почему же стипль‑чезы?
В ответ он привстал на стременах, съежился, вытянул руки как бы в посыле и, зажмурив глаза, выкрикнул что‑то вроде «У‑улю‑лю!». Он выразил этим все, что вкладывал в слово «стипль‑чез».
– А вы, – обратился он ко мне, в свою очередь, раскрыв широко глаза и тяжело дыша от чувств, на него нахлынувших, – скакали стипль‑чезы?
Скакал… Скачка, конкур и кросс разом. В Ливерпуле на Большой Национальный приз в стипль‑чезе стартует до сорока всадников, а к финишу приходит иногда только четвертая часть. Стена из бревен, а под ней ров, широкий и глубокий настолько, что лошади, туда упавшие, так с головой и скрываются. Одни в прыжке летят через стену, другие карабкаются из ямы или же валяются вверх ногами поблизости. Этот стипль‑чез я, к счастью, видел только на картинке. В Ливерпуль ездил падать один Прахов.
Мальчику я сказал:
– Знаешь, у меня таких, как ты, двое уже растут. И я теперь каждый раз, когда в седло сажусь, все больше о них думаю. Стипль‑чезы не для семейных.
Но почему‑то после этого ответа малыш отвернулся и о стипль‑чезах больше расспрашивать не стал. «Пусть их, стипль‑чезы, Прахов скачет», – думал я между тем про себя.
Перед нами на пути был дом, двухэтажный и с надписью «Сельмаг». Навстречу нам выбежал человек, будто он нас поджидал и издалека завидел. Размахивая руками, он горячился:
– Нет, вы мне скажите, кого там, внизу, на земле, должен я за ноги подвесить!
– Вы видите? – еще горячее воскликнул он, когда мы вошли в его магазин и оглядели полки.
По одну стену висели хомуты, уздечки, платья, а по другую – в продуктовом отделе – лежала ветчинно‑рубленая колбаса и стояла тушенка, тушенка, паштет, гречневая каша, консервированная с…
– Видите? – указал продавец, как трагик, на продуктовый отдел.
– А что такого? Колбаса, паштет, каша с…
– Нет, вы смотрите лучше, с чем каша? Что за колбаса?
– Да что вы меня экзаменуете?
– А то, что все это сплошная свинина! – и некоторое время у человека этого больше просто не было слов.
Потом он пришел в себя и продолжил:
– Вот вы мне и скажите, кого я должен за ноги подвесить? Ведь это в насмешку просто – прислать свинины сюда, где чтут обычай предков и сам исполком есть свинины не станет!
– Ну так и не станет…
– А вы будете свинину есть?
– Мне нельзя, но…
– Ага! – не дал уж и слова сказать продавец.
– Я – жокей!
– На лице у вас написано, кто вы такой, уже не рассказывайте.
– Я – Насибов.
– Так и я вам сразу сказал – Насимов.
– Н‑а‑с‑и‑б‑о‑в, – произнес я наконец так, будто это не я вовсе говорил, а выкрикивали мое имя после победы в Большом Призе, иначе, видно, до этих людей, которые живут так высоко, и не докричишься.
– Правильно! – подхватил продавец. – Это у вас на лице и написано. И вы тоже как миленький свинины употреблять не станете. И про жокеев всяких мне не рассказывайте. Вы лучше мне скажите, как план выполнять, когда некому товар потреблять? Вам свинину нельзя, ему нельзя, – оглянулся он на моего меньшого спутника и спохватился: – Э‑э, нет, ему вот свинину можно! Сколько же вам сделать?
Чтобы уж поддержать высокогорную коммерцию, мы запаслись свиным паштетом.
– Берите больше! – советовал продавец. – Выше вы уж ничего нигде не возьмете.
– Положить некуда, – объяснил мальчик, – у нас ни сум, ни тороков нет. Седла спортивные!
– А хомуты вам не требуются?
– Нет, мы – скакуны, – гордо ответил карапуз.
– А и правда, – скользнул продавец взглядом по нашим лошадям. – Вот тоже, навезли хомутов, а кому они нужны, когда тут веками в хомуте никто не ездил! Кушай, сынок, на здоровье, расти большой…
– Особо расти мне не следует, – сурово отвечал мальчик. – Трудно вес будет держать.
– Что ты говоришь? – продавец изумился, но видно, только из вежливости, потому что голова его была слишком занята вопросами: «Кого за ноги подвесить?» и «Как план выполнить?» А мы, это он сразу понял, серьезного вспомоществования оказать ему не были способны.
Мы двинулись дальше. Орел в вышине не шевелился. «Насибов!» – думал я. Вот мне, жокею, приходится отвечать, отчего одна свинина, и самому спрашивать, где доктор. Зачем это все, когда мое дело – хлыст, уздечка, понимание пейса?.. Но Драгоманов прав: в нашем конном деле крюк далекий сделать надо, чтобы к финишу первым прийти или хотя бы с местом остаться. Нужна ведь лошадь, а лошадь такую найти – это…
– Стой! – сделал я знак мальчику и указал вперед.
Мы нагоняли повозку, запряженную волами. А сидел в повозке человек, которого я сразу же, пусть и со спины, узнал.
– Тихо! Разыграем его сейчас.
Человек трясся в обнимку с транзистором, который говорил ему: «…перед сном. Полезно также обтирание холодной водой и далекие прогулки. Людям пожилого возраста следует…» Как, собственно, его разыграть, я еще не сообразил. Пожалуй, подкрасться сзади и крикнуть что‑нибудь оригинальное, как кричу я обычно в повороте конюхам. Голос транзистора вперемежку с тарахтением колес и скрипом ярма, кажется, вполне заглушал наши копыта. Но человек тоже, верно, спиной чувствовал наше приближение и обернулся. И вместо розыгрыша я крикнул:
– Артемыч!
– Мастерам! – отозвался он, и сразу видно было обращение искушенного лошадника.
Это был знаменитый табунщик, Герой Труда, бригадир, в литературе не раз описанный.
– Лапшу вот ребятам везу, – объяснил он, почему тащится на волах, а не гарцует на своем Абреке, не менее знаменитом, чем его хозяин.
– А мы ведь к тебе в табун едем.
– Слушай, – обратился он ко мне, – программки у тебя нет?
И опять сказался истинный конник. Ну, конечно, есть! Чем еще доставить удовольствие настоящему коннику, как не старой программой скачек, «отмеченной», то есть с указанием результатов, мест, резвости и со всякими прочими существенными пометами на полях. «Резво приняли», «Тупо ехал», «Просидел», «Хорошо вырвал», «Встал в обрез» – и этого достаточно, чтобы перед взором знатока встала сверкающая картина большого скакового дня. Копыта прозвучат у него в памяти, и шелест страниц, уже пожелтевших, донесет до него шум трибун. Такие программы, несколько штук, припасены были у меня еще с осени. Одну я отдал Шкурату: пусть себе составляет свои протоколы! И вот еще одна пригодилась, перейдя в достойные руки. Артемыч спрятал тоненькую брошюрку на груди, предвкушая разбор программы и разговор по охоте.
В табуне мы были к вечеру. Уже стемнело. Гор нельзя было видеть, но зато были звезды. Ослепительное небо нависло над нами. Вот где осознавалась высота! Шумела река, рядом вздыхал верблюд, положенный на ночь у табунщицкого домика со связанными коленками. Лошади, как и горы, были скрыты где‑то во тьме.
– Ну‑ну, – и Артемыч, засветив фонарь, уселся в домике за стол с программой.
Он надел очки, но глядел в программу почему‑то поверх очков, повисших на кончике его носа.
– А Михалыч все еще скачет! – усмотрел он в пятой скачке.
– Скачет, чтоб его…
– Что вы с ним, не того?
– Мы с ним Фордхэм и Арчер.
– Понима‑аю, – произнес старый табунщик, постепенно постигая самые свежие страсти, кипевшие в нашем мире, и заражаясь ими.
– А что, Коля, – обратился он вдруг ко мне, достаточно начитавшись программы, – есть сейчас жокеи?
– Ты же видишь: мастер‑жокей, мастер‑жокей, жокей первой категории.
– Но ты понимаешь, что я‑то не об этом тебя спрашиваю?
– Мне отвечать трудно: сейчас я сам жокеем считаюсь…
– Ну вот я тебя и спрашиваю, устоял бы ты против Головкина?
– Это, я тебе скажу, ваш стариковский разговор: «Ах, если бы из‑под земли поднять да на прежних лошадей посадить, где бы они, нынешние, были!»
– А что ты на это скажешь?
– Трудно сравнивать.
– Хорошо, тогда я тебе скажу. У меня это ведь все перед глазами, как сейчас… Головкина, правда, я не застал, да и в столицах я тогда не был, но Чабана, особенно по Ростову, помню.
– В том‑то и дело, что ты говоришь – «как сейчас», а на самом деле это было сто лет назад!
– Хорошо, дорожки другие, повороты иначе заложены, поля (количество участвующих в скачке) изменились – это не сравнишь. Но чувство, чувство‑то у меня в памяти осталось. И знаешь, что я чувствовал, когда на Чабана смотрел? У меня коленки дрожали, у меня слезы наворачивались, я одно только думал: «Вот это жокей!» Понимаешь, он жокей, а я нет – вот что я понимал. А ведь и я мог в Деркуль пойти и диплом получить. Но я понимал, что жокей – это Чабан, а я не Чабан! И все! Тогда ведь никаких таких «категорий» в программке не указывалось, и «мастеров» не было. Одно писали: «Жокей». И все понимали, что написано: «жокей Чабан» или «жокей Дудак», и это значит, я не жокей, ты не жокей, никто из нас не жокей, кроме него одного!
– Разве бездарных жокеев тогда не было?
– Да я тебе не об том говорю! Я говорю тебе, как на жокея смотрели. Не каждый может жокеем быть! – вот что хорошо понимали. Словом, знали место свое. Конюх ты и будь конюх, я вот табунщик и как есть табунщик. А уж если жокей… Ты понимаешь, не в том дело, классный или бездарность, а в том, что жокей есть жокей, а не вчерашний конюх, сегодня получивший звание жокея. А вот он, – указал он на мальчика, у которого глаза уже слипались, – он наверняка мечтает жокеем‑чемпионом сделаться!
– Мальчишки всегда мечтают.
– А я не мечтал? – говорил Артемыч. – Я трепетал, а не то что мечтал! Я же говорю тебе – плакал… Помню, привели мы весной молодняк в Ростов. Я конюшенным мальчиком был у Рогожина. Кстати, жокей очень средний, просто посредственный, скажу тебе, жокей, но даже и у него – за счет отражения лучей таких светил, как Чабан, Дудак или Шемарыкин, – было в езде что‑то такое, чего и у тебя нет, и вообще уже, может быть, ни у кого больше не будет. Жокейство какое‑то заправское было – это уж точно. Так вот, выезжаю я утром Элеонору от Элеватора шагать после скачки – она тогда на Большой Кобылий второй осталась за Опекуншей – и смотрю, Чабан галоп Хризалиту делает. Мимо меня он тогда проехал. Взглянул я, как он сидит, нет, как смотрится в седле, и у меня слезы навернулись. Нельзя было сказать, сидит он, стоит на стременах, держит ли повод, – он, одно слово, жокей. Зрелище было – вот что я тебе скажу. И я заплакал. Мне и радостно, что я вижу такое чудо, и тяжко как‑то, что мне того же не дано. А был бы на моем месте вот этот, – опять указал он на мальчика, – уж он бы просто подумал: «Вырасту, выучусь и вот так же поеду!» А ведь все можно – и вырасти, и выучиться, кроме одного – быть жокеем!
– Что ж, Артемыч, я сам тебе скажу, что и мне хотелось бы остаться образцом. Но нет, время идет, и каждое поколение езду понимает по‑своему. Я свою цель вижу в том, чтобы как можно дольше оставаться Насибовым, тем, которого считают Насибовым. А то, знаешь, один мой знакомый, жокей‑американец, хорошо сказал: после того как тебя начинают считать лучшим, на самом деле далеко не всегда едешь лучше всех. Так вот я не хотел бы себя обманывать и других…
– А ты говоришь – первая категория, ездоки, мастера… Ведь все эти категории говорят о чем? Что сегодня ты ездок, завтра тебе категория, послезавтра неизбежно мастер. А должны быть в голове у людей только две категории: жокей ты или нет.
– А я спортсмен, стипль‑чезы буду скакать! – вдруг очнулся мальчик.
– Спать тебе пора, – ответил старый табунщик, – да и нам время.
Мы с малышом улеглись на нары вместе с отдыхавшей сменой табунщиков. Артемыч же надел бурку и пожелал нам спокойной ночи.
– Я пойду возле барашков прилягу. Барашки у меня там в кутке, свои барашки, табунщицкие. Так я возле них сплю. Волков пугаю!
И он вышел из вагончика под звездное небо.
– Юсуф, – слышно было даже с дыханьем его, как он позвал дежурного табунщика.
Юсуф отозвался, и они поговорили о том, как ходит в ночи табун. Подумать можно было, будто они встретились друг с другом на тропе, рядом с домиком. На самом же деле табун, насколько я понимаю, ходил возле самого утеса Хасаут, где‑то в вышине.
И мы с мальчиком провалились в бездну.
5
|
Назад
Конференция
Вперед
Списком
Николай Насибов (только для лошадников) часть 6
[ #
Редактировать
Ответить
Цитата
